Читаем без скачивания Удар [хроника одного происшествия] - Андрес Файель

Следователь: Допрос Марселя Шёнфельда. Опрос был прерван в 07.00. обвиняемому предложили кофе и сигареты. Он воспользовался этим. Опрос был продолжен в 08.40. в состоянии ли Вы продолжить дачу показаний?

Марсель Шёнфельд: Да. Во время перерыва я позавтракал. Я готов дальше давать достоверные показания. У Шпирингов затем мы закурили ещё по одной и потом решили ехать домой. Себастьян, Марко и я покинули дом и были уже по дороге к главной улице на своих велосипедах, когда Марко сказал, что мы повернём назад, чтобы забрать Маринуса. Он сидел, когда мы его там оставили пьяный на стуле. Марко заметил, что Шпиринги тоже имеют право на покой, и по этой причине мы не можем оставить там Маринуса. Итак, мы повернули назад. Тем временем Маринус уже лежал на софе на веранде, он успел раздеться. Поначалу Маринус не хотел идти с нами, и Марко и Финк начали избивать его. Они принудили его надеть на себя мокрые зелёные брюки, свою футболку, куртку и ботинки. Вслед за этим Марко взял его на свой велосипед. Маринус сидел на раме. По дороге в Потцлов Марко сказал, что мы поедем к свинарнику, чтобы там ещё немного постращать Маринуса.

Марсель Шёнфельд: Это было начало 2002 года. Мы были уже поддатыми, одну мы уже засосали. Я заснул, а Мартин с корешами, они меня разукрасили «лав ю мама» и всякие истории водостойким фломастером на руке. Я проснулся, прочёл это и оскорбил их родителей. А Мартин мне сказал, я должен оттрахать свою мать и всё такое…, и тогда я пошёл на него с ножницами, а он влепил мне четыре или пять раз по морде. Два зуба выбиты, один обломился, сломана челюсть, скуловая кость, черепно-мозговая травма, ну и нос тоже. Не мог даже двинуть в ответ.

Ютта Шёнфельд: Марсель истекал кровью по дороге домой и мог бы совсем обессилеть. Вот так Мартин избил Марселя. Счастье, что он смог добраться до нас. Марсель никогда не защищался и никогда не избивал никого. Точно так же один из наших мальчиков мог бы стать жертвой.

Воспитатель: В это время, то есть после того, как кореш избил его до состояния, требующего размещения в больнице, Марсель рассказал мне, что у него есть брат. И я сказал — что, у тебя ещё и брат есть? Он же говорит — я никогда ничего не рассказывал о нём. — Я говорю — Почему же нет? Он что же, не живёт больше у вас дома? Он старше тебя? — Да, он старше, он за решёткой. — Гм-мм. Почему же он в каталажке?..

Марсель Шёнфельд: Так вот, мой брат, я не хочу иметь с ним ничего общего больше. По мне так пусть он никогда не выйдет из каталажки, это было бы самое лучшее. Если он узнает, что я принимаю наркотики и покрасил волосы… он пойдёт по трупам.

Хайко Г.: Марсель же очень быстро изменился. Он сказал, когда его брат выйдет, они хотят пойти на вечеринку. Потом он меня спросил, не могу ли я побрить ему голову. Сначала-то я подумала, может быть ему мешают длинные волосы, потому что было жарко, было лето. У меня была машинка для стрижки волос, без насадки. С тремя миллиметрами, шестью миллиметрами, девятью и двенадцатью миллиметрами. Но он хотел ноль миллиметров.

Он пришёл тогда в воскресенье, в этих своих сапогах как у нацистов, рубашке «Фред Перри», выглядел комично. И со значком «Фред Перри». На нем был только лавровый венок. Обычно там стоит 88 и лавровый венок. 88 для «Хайль Гитлер». В тот вечер мы опять развели костёр, там на озере. С нами там была одна негритянка. И он сказал, здесь устроим сожжение негров на костре. Ниггеры горят хорошо. Я подумала, что же это такое. Почему он хочет отправить её на костёр? Её звали Алиса. Я никогда не интересовалась ею. Собственно говоря, ничего особенного она из себя не представляла. Марсель это попутчик. Он не задумывается… Я бы выдворила Алису, потому что она метиска. Выдворить. Выслать. Я не хочу иметь ничего общего с такими, как она. Но она же здесь родилась, я думаю, тут уж ничего не поделаешь. И если она теперь приедет назад в Мозамбик, или где там живёт её отец, то и там она тоже будет чужая, одно и тоже дерьмо. Лучше с самого начала что-то сделать, а не потом, когда уже появились дети, да. Позже может случиться, кто его знает что, потому что турки ведь совсем скверные, да… У нас уже девять миллионов иностранцев. Сурово, не так ли? Я всегда был за то, чтобы отправить каждого в ту страну, где он родился. Она же здесь родилась, так позволь каждому быть там, где он есть. Но это же ничего не даёт, если их всех тут свалить в одну кучу, будут только споры. Каждому нужна своя страна, тогда всё будет хорошо. Всех выслать, всех опять назад. Сказать жестко, как выстрел. Звучит, прямо, дерьмово, но всё равно, да. Евреев тоже. В каждой стране есть евреи, евреи принадлежность каждой страны. Немцы вот нет. Всё уже было, да. С шестью миллионами. Ну, и как мне это свести вместе. У меня есть моя собственная голова. Это была идея не только Гитлера, убить всех евреев, здесь Гиммлер постарался. Гиммлер, это он всё организовал, всё… Гитлер и не знал всего этого… Если уж он всё это обдумал, Гиммлер… тогда можно было бы в этом принять участие, как? ну я — то верю в то, что они уничтожили всех евреев. Ну, ясно, я ношу мою рубашку с «88». Но я думаю, носить шмотки это кое-что другое, чем то, что у тебя в голове. Хайль Гитлер… думаю о времени рейха, да… Чтобы на том стоять, думать по-немецки. Думать по-немецки, думать о будущем, жить для семьи, работать.

Торстен М.: Я работаю охотно. Здесь в деревне ни у кого нет работы. Началось это с воссоединением. Западногерманские фирмы пришли в ГДР. Захватили заводы, показали нам, как можно работать с меньшим количеством людей. Лучшее оборудование, а люди могут оставаться дома. В нас никогда не воспитывали самостоятельность. Постоянные призывы: будь послушен, защищай государство. — На этом ты не постоишь никакой фирмы. Но вдруг эти проблемы встали перед нами. Мы вдруг должны были стать самостоятельными. Я никогда не учился тому, как надо заполнять формуляры, налоговые декларации. Ну хорошо, тогда я подумал, займись частным предпринимательством. Начни с видео, с напитков, попробуй, что из этого может получиться. Ну, и потом вроде это пошло. Тогда я поехал в Федеративную республику и судорожно пытался найти хоть какой-то просвет в рыночном пространстве, в который можно было бы вписаться и разрабатывать эту область у нас. Этот просвет я нашёл в продукции ЦВС — товары гигиены. Жидкое мыло с дозатором. Отправился в ЦВС и думал, что если я сейчас наберу товаров, то буду разъезжать по округе, а Хайке займётся канцелярскими формальностями, тем самым я одним ударом двух зайцев убиваю: во-первых, она бы не маялась от скуки, у неё появилась бы ответственность, а я бы занимался всем остальным. Но во всей этой неразберихе я не сразу обратил внимание на то, что Хайке не в состоянии справиться со всем этим бумажным хозяйством. Да, это и стало началом того, что всё затрещало по швам. Если работа не ладится, то ты освобождаешься. Потому что у тебя есть мобильник, ты несёшь ответственность за людей, которые на тебя работают, за свой бизнес, твои машины. Ты работаешь и в выходные, и всю неделю, ты работаешь до позднего вечера, ты просто уже не заботишься о своей семье. Потому что часто ты бываешь вне дома, в отъезде. Любовь идёт через желудок. Я много езжу повсюду, ты знакомишься со многими людьми. Которые готовят вкусную еду, они тебя приглашают, и за это не надо платить. А вкусно это так же, как дома. И тогда теряется контакт, если жена приготовила очень вкусную еду, а ты совсем не голоден. И тогда ты говоришь — ах, ты знаешь, мне собственно всё равно, я могу и на работе так же хорошо и вкусно поесть. — И тогда пропадает такая штука, как чувства, они просто уходят.

Следователь: Третий допрос обвиняемого Марселя Шёнфельда. Начало в 13.10. Были ли у вас прямые контакты с правыми организациями?

Марсель Шёнфельд: Это было три года назад. Я стал правым, потому что мой брат тоже был правым. Когда он попал за решётку, я постарался приспособиться и примкнуть к другим. Ситуация в Пренцлау изменилась. Многие бывшие правые стали реперы или реверы. К этим-то и присоединился.

Следователь: Какое влияние оказывал на Вас брат?

Марсель Шёнфельд: Он называл себя правым националистом. Он должен служить Германии, а все эти обитатели ночлежных домов должны исчезнуть.

Следователь: Вы разделяете такие воззрения Вашего брата?

Марсель Шёнфельд: Нет, иностранцы такие же люди, как мы, если мы приезжаем в Польшу, то мы тоже иностранцы.

Следователь: Господин Шёнфельд, вы делаете всё, что скажет Ваш брат?

Марсель Шёнфельд: Если бы он сказал нагруби вон тому-то или избей его, то я бы этого не сделал. Мелкие любезности, типа принести сигарет, я бы оказал ему.

Воспитатель: Для меня он совершенно нормальный молодой человек, который пытался найти себя в этом мире. Приходит Марсель, я говорю ему: — А где же твои волосы? Как же ты выглядишь, дружище, отращивай их поскорее. — Ну, это было пари. — Так что бритым он ходил всего несколько дней или неделю. Я не обращаю внимания на такие вещи. Я не хочу каким-то образом создавать образ врага. Я отклоняю предположение относить его к категории правых. В моих глазах он никогда таким не являлся. И я сегодня ещё повторяю: такие люди, как Марсель, вообще не имеют представление о политике. Они не понимают, что происходит, и я не могу сказать им: ты — нацист. А то, что он тогда сказал Алисе — ниггеров на костёр, они горят лучше, чем кровельный картон — но ведь это не его убеждения, а просто идиотское высказывание. У них же совсем иные способы выражения своих мыслей, они же не знают никаких других. Сегодня они считают клёвым носить красные шнурки, завтра я сменю их на другие, послезавтра я сочту потрясным видеть брюки от ночной пижамы и разгуливать в них повсюду.